Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
13:14 

Tenar
Читаю уже третью книгу Елены Катишонок — "Свет в окне". Восхитительная, восхитительная! Все три восхитительные — разные, но с одной общей интонацией. Как волшебный калейдоскоп: смотришь на одно и тоже, а оно всё время разными гранями поворачивается. Вообще, мастерски написано, такое наслаждение читать.
Ну ладно, я не про то хотела.
Просто в третьей книге одним из главных действующих лиц оказывается "Сага о Форсайтах". Что вообще-то неслучайно, у Катишонок тоже сага, а Форсайты в ней и как лакмусовая бумажка, и как некое могучее древо, которому благодарный автор приносит подношения, отдает дань.
Но это еще и самые интересные размышления на тему "Саги", какие я вообще читала! Мало того, о ней размышляют очень разные люди,и за ходом их мыслей следить невероятно захватывающе.
Плюс ко всему, автор так точно передает это ощущение сопричастности... как она пишет — "эффект присутствия". Когда выдуманные герои становятся живыми и входят в твою жизнь, и невозможно о них не думать, как о близких людях.
Не могу удержаться, адски длинные цитаты под катом. Просто распирает поделиться.

***
Спустя два с лишним года, увидев в списке курсовых работ тему «Семейная драма как отражение социальных конфликтов на материале романа Голсуорси «Сага о Форсайтах», Настя без колебания вписала свою фамилию. Так на тумбочке поселился Голсуорси на родном для автора языке, а рядом – на родном Настином.
«Очень перспективная тема, – одобрил руководитель, – может лечь в основу дипломной работы. Социальный аспект – это сейчас самое потенциальное направление…»
Преподаватель носил странную, не удобную в обиходе фамилию Присуха и седоватую эспаньолку, которая прежде была светло русой, а к тому времени, как обладатель достиг ученой степени, поседела, отчего вид имела то ли выгоревший, то ли запыленный, как и негустая шевелюра, некогда бывшая буйной копной. Вообще при несуразной фамилии внешность доцент Присуха имел совершенно ординарную, если не считать эспаньолки: сероглазый, усталый, костюм носил тоже серый, а сорочку светлую, в частую полоску, и галстук тоже полосатый, но по диагонали, как шлагбаум. Кузнецова, похоже, студентка ответственная, если рискнула взять такую тему, думал руководитель, хотя откуда в ее возрасте понять трагедию Сомса?
Студентка Кузнецова, в свою очередь, слушала, как легко доцент Присуха говорит на языке книги, которую он, пожилой человек, просто не способен понять.
Договорились, что Настя займется библиографией, а встретятся они сразу после Нового года.

***
«Не понимаю: чего ей надо, этой Ирэн?..»
Настя раскрыла книгу, и Зинкина фраза словно выскользнула из нее вместе с закладкой.
Пока она продиралась через английский текст, Зинка проглотила роман залпом, а потом, когда Настя по вечерам уходила на лекции, внимательно перечитывала, встречая подругу очередным возмущенным – или восхищенным – замечанием.
Сегодня Зинки не было: на завод приехала иностранная делегация, в столовой шла подготовка к торжественному банкету, и Зинка торчала на работе допоздна. Это не мешало ей возобновлять с Настей разговор о Форсайтах так, словно речь шла об ее собственных родственниках.
Благодаря доценту Присухе Настя привыкла произносить имя героини так, как произносили его в Англии: Айрин, но переубеждать подругу не стала. Зинку раздражало в героине буквально все, включая «дурацкое» имя.
Когда Настя читала роман впервые, он тоже захватил ее, но иначе, не так, как сейчас. Тогда было жалко немногословную красавицу Ирэн, которая безгранично презирала богатого преуспевающего мужа, самозабвенно полюбила дерзкого архитектора и предпочла благополучной жизни одиночество и отчаяние. Теперь – всего то несколько лет спустя! – Настя обнаружила, что красавица Ирэн, с ее презрением, любовью и одиночеством, становится для нее все более непонятной, причем на обоих языках. Тем не менее она спорила с Зинкой, отстаивая и защищая прежнюю, близкую ей Ирэн, и малодушно прибегала даже к «социальному аспекту»: а куда, мол, в том обществе было деваться бесприданнице, как не замуж за богатого?..
– Ну ты даешь, мать, – фыркнула Зинка. – Ее что, на улицу выгоняли? Куда дева а аться… Сидеть и не рыпаться, вот куда. Дождалась бы симпатичного, если Сомс ей оказался не хорош. Кто ее замуж гнал? Она что, в девках засиделась? Нет! Однако же за Сомса выскочила… И, главное, сначала пять раз заворачивала его, какой мужик такое бы терпел?
– Да плохо ей было с Сомсом, как ты не понимаешь? Она и не знала, что такое настоящая любовь, пока Босини не встретила!
– Ну так и шла бы к своему Босини, раз так. А то – сам не ам и другому не дам. Подруге жизнь поломала – жениха увела; крутила с ним у всех на виду, и Сомс видел. Зачем мужика позорила?
Вначале Настя слушала немножко снисходительно, но мало помалу жесткая Зинкина житейская правота одерживала верх. Как всегда, в каждодневных делах Зинка оказывалась права, если только семейную драму викторианской Англии можно назвать каждодневностью. Бледнел и становился бессильным «социальный аспект», несмотря на всю обещанную Присухой перспективность, и семья как важнейшая первичная ячейка общества не объясняла трагическую жизнь этих двоих людей.
Многое в книге так и осталось загадочным, на каком языке ни читай: биржа… вложения… какие то падающие консоли (это ведь из архитектуры?), разговоры о близящейся войне, хотя до Первой мировой минимум десять лет. Скользила глазами по невразумительным консолям, как делала в детстве, когда непонятные слова из захватывающей книжки просто отбрасываются; но человеческая боль не отпускала.
То же самое происходило с Зинкой: она настолько сжилась с Форсайтами, что легко и непринужденно находила самые неожиданные аналогии: «вот у нас в Днепропетровске одна тоже гуляла от мужа» или: «слышь, у нас на трубном похожий случай был…». Эти параллели смешили Настю: представить себе старого Джолиона в Днепропетровске было все равно что поселить его на «болоте», где рабочие в конце дня толпятся у ларьков «ПИВО – ВОДЫ», в которых никаких «вод» отродясь не было. Отсмеявшись, пробовала «перенести» героев на «болото», и стало еще смешней: хороша была бы Ирэн, в вечернем платье, с обнаженными плечами, на шарикоподшипниковом заводе! Однако где можно было представить себе этих людей, в их безнадежно старомодных нарядах, но с чувствами и поступками, не подвластными времени, чтобы не получилась карикатура? Да хотя бы здесь, в Старом Городе: и Сомс, и Босини, и старый Джолион со своей тростью – все безукоризненно в него бы вписались! Представить это не составляло никакого труда: читая, Настя видела всех Форсайтов именно здесь, и тогда уличные электрические фонари превращались в газовые, улочки Сохо и Уэст Энда мало чем отличались от тех, по которым она ходит каждый день, и красавица Ирэн так же естественно выглядела бы в квартире у Карла, за пианино. Правда, у него не было пианино, но ничто не помешало бы ему стоять в углу столовой – торцом к окну, например. Встречаясь с Карлом, Настя охотно рассказывала о работе над курсовой, снисходительно посмеиваясь про себя: ну что технари в этом понимают!

***
Присуха видел, что Кузнецова работает вдумчиво и целенаправленно, и за это доцент прощал ее неуклюжий, беспомощный язык изложения, когда пишущий не думает на английском, а переводит с русского, нагромождая сложные периоды, которые довели бы автора «Саги» до ярости или гомерического хохота, случись ему таковые прочесть.
Дмитрий Иванович Присуха внимательно проверял тезисы работы и нещадно правил синтаксические конструкции, чтобы мысли, четкие и неожиданно зрелые, не проигрывали от способа их передачи. Что что, а работать девица умеет, этого не отнять. Социальный аспект осенял своим могучим крылом курсовую работу и делал ее неуязвимой для придирок, что позволило студентке сделать жертвой общества потребления… Сомса! Собственника, которого кто только не клеймил, противопоставляя ему несчастную страдалицу Ирэн, читай Айрин.
В этом месте он так разволновался, что ослабил узел галстука, встал из за стола и начал ходить по комнате. Интересно, сколько ей лет, Кузнецовой этой, что она с такой легкостью усвоила «правила игры», как он это называл, которые позволяют высказать и защитить столь крамольный тезис? В том то и дело, что барышне лет двадцать или немногим больше, но дело, пожалуй, не в возрасте, а в привычной советскости мышления, коей он сам так до конца и не проникся. Да, кто то из его университетских товарищей сумел таки осоветиться, другие молча приняли правила игры, открывавшие дорогу к докторским диссертациям и кафедрам в Москве и Ленинграде.
Успехи друзей повергали Присуху в задумчивость, в результате чего появилась кандидатская диссертация, которая и сделала его доцентом Присухой. Тему выбрал безопасную: «Внутренний монолог как важнейшее изобразительное средство в творчестве Голсуорси», ибо в начале 50 х тот же «социальный аспект», например, не был еще такой удобной ширмой, а правила игры менялись часто и непредсказуемо. Диссертацию написал легко, однако защитился не скоро; одну за другой опубликовал несколько изящных статей с академически скучными названиями, а после защиты считался уже специалистом по Голсуорси и вел семинар. Доцент Присуха отлично понимал, что большего едва ли достигнет и в профессорско преподавательском составе навсегда останется во второй его части, после дефиса.
В течение многих лет он был настолько поглощен «Сагой о Форсайтах» – книгой и своей работой над ней, – что невнимательно и безболезненно пережил два брака (к счастью, бездетных) и соответственно два развода.
<…>
В этой работе – единственно ценной, по мнению Присухи, из всего им написанного, – с кристальной четкостью доказывается, что средоточием и воплощением «форсайтизма» является не кто иной, как… Айрин, она же Ирэн в русском переводе.
Ирэн становится членом клана Форсайтов не по кровному родству, а выйдя замуж за Сомса, человека расчетливого и цепкого, к тому же не только нелюбимого – вызывающего у нее почти гадливость. Сомс помнит свое очередное сватовство: «Схватив ее руку, он прижался к ней губами повыше кисти. Ирэн содрогнулась – до сих пор он не мог забыть ни той дрожи, ни того неудержимого отвращения, которое было в ее глазах.
Спустя год она уступила».
Спустя четыре года, увидев во взгляде жены «глубоко затаенную неприязнь», Сомс мучится вопросом: «Но зачем же тогда было выходить за меня замуж?». Он требовательно ищет ответа у зеркала; осторожно, исподлобья – во взглядах других людей; он пытается разгадать собственную жену, которая легко сумела очаровать и покорить всех Форсайтов, включая его собственного отца. Даже дамы не устояли перед этим обаянием, и настроение их неохотно начинает меняться под влиянием странных слухов: что, Ирэн в самом деле настаивает на отдельной спальне?.. Новость муссируют вполголоса, со стыдливым недоумением, но отношение к Ирэн не меняется: все по прежнему ею очарованы. Когда становится известно о ее разрыве с Сомсом, в кругу Форсайтов перестают о ней говорить, однако нет нет да и прозвучит в воспоминаниях имя Ирэн, ее красота, грация и безукоризненный вкус. Ни для кого не секрет, что она живет здесь же, в Лондоне, в прежнем статусе жены Сомса, не будучи при этом его женой de facto. Так продолжается ни много ни мало двенадцать лет, и самое существенное событие этого периода – встреча, после многих лет, Ирэн и старого Джолиона Форсайта: яркая вспышка, озарившая его последние дни перед смертью. Старый Джолион умирает счастливым: последние недели своей жизни он наслаждался красотой и гармонией в лице Ирэн. Этого могло не произойти, если бы Ирэн сама не пришла к его дому – дому, некогда построенному Сомсом для нее.
Итак, старый Джолион уходит из жизни и со сцены. На смену ему появляется молодой Джолион – ироничный скептик, художник акварелист, до сих пор сам обозначаемый автором легкими акварельными мазками; приходит – и перенимает эстафету отца, став по его воле попечителем Ирэн, и по своей собственной – страстным поклонником ее красоты. Восхищение переходит в любовь. Это чувство, однако же, так и осталось бы восхищенным любованием, ибо одно дело – осуществить посмертную волю отца и регулярно отсылать Ирэн чек из отцовского наследства, а другое… Нет, на другое молодой Джолион не пошел бы никогда в жизни: он свято соблюдает кодекс чести человека своего времени. Созерцать, любоваться – да; ему удается это делать даже при исполнении неприятнейшей миссии, возложенной на него Сомсом, когда молодой Джолион приходит говорить о разводе.
…Уже поняв, что такое для него Ирэн, молодой Джолион передает разговор с Сомсом и задает вопрос, хочет ли она развестись.
«– Я? – вырвалось у нее изумленно. – После двенадцати лет немножко поздно, пожалуй. Не трудно ли это будет?»
Реакция скорее неожиданная, тем более что в оригинале «“I?” The word seemed startled out of her». Это оторопь, испуг, ошарашенность. Что странно: было бы естественней, если бы она обрадовалась – ведь, еще живя с мужем, она хотела уйти и просила отпустить ее. И почему Ирэн заботит, что это «немножко поздно, пожалуй», – пусть бы Сомс об этом беспокоился? Молодой Джолион удивлен, но удивление отходит на второй план и скоро забывается, вытесненное восхищением, болью, сочувствием и… любовью, в которой он так и не может признаться.
…Итак, сложившиеся по инициативе Ирэн обстоятельства делают возможным объяснение между нею и молодым Джолионом – во всяком случае, молодой Джолион объясняется, тогда как Ирэн ограничивается красноречивым взглядом.
Вот здесь очень пригодилась бы машинка с латинским шрифтом, однако за неимением таковой пришлось довольствоваться интервалом. Позже он впишет строчки из оригинала: «Those dark eyes clinging to his said as no words could have: “I have come to an end; if you want me, here I am”» и приведет перевод (весьма, на его взгляд, пошлый и неудовлетворительный): «Эти темные глаза, льнущие к его глазам, говорили, как не могли бы сказать никакие слова: “Я дошла до конца; если ты хочешь меня, бери”». Дама, заговорившая языком кокотки!.. Объяснение, таким образом, состоялось, и через некоторое время Ирэн выходит за молодого Джолиона замуж, то есть разводится с одним Форсайтом, чтобы стать женой другого: дважды Форсайт в обособленном клане Форсайтов. Можно было бы считать, что все происшедшее – happy end; однако следует еще более счастливое продолжение, ибо от союза Ирэн и молодого Джолиона рождается ребенок.
…Присуха никогда не жалел о своей бездетности. Должно быть, нужно испытывать к женщине необычайно глубокое чувство, чтобы захотелось… продолжения, что ли, себя и ее, но сама эта мысль вызывала недоумение. В нем жил страх, что дети или хотя бы один ребенок навсегда положат конец спокойной налаженной жизни, без которой он себя не мыслил. Или нужно очень хотеть детей, как страстно жаждал сына Сомс Форсайт.
На этом и строится продолжение «Саги», только сын появляется у Ирэн, а Сомс обретает дочь. Сага продолжается, и в ней становится слышен Шекспир: по фатальным законам жанра молодые люди страстно влюбляются друг в друга и сталкиваются с дикой, не понятной им враждой родителей. И здесь не кто иной, как Сомс заставляет себя пойти на объяснение с Ирэн: фактически он приходит просить руки ее сына для своей дочери. Он, Форсайт, собственник номер один! Просит – и получает отказ; еще один отказ от женщины, защищенной своей красотой и обаянием, как… как курсовая работа студентки Кузнецовой защищена социальным аспектом. Ирэн не отпускает сына самой страшной властью – своей любовью; дает ему свободу выбора – и невозможность этой свободой пользоваться.
Так кто здесь более всего «собственник»? Все еще Сомс?

***
И закрой книжку, когда с матерью разговариваешь! Что ты там читаешь?
– «Сагу о Форсайтах», – девочка неохотно закрыла книгу, придерживая пальцем страницу.
– Оно и видно; нахваталась… Тебе это еще рано. Вон Жюль Верн стоит – для тебя подписывалась; ты хоть открыть удосужилась? Хоть один том прочитала?
Олька снова пожала плечами. Скучный он, Жюль Верн твой, хотела сказать, но не сказала. Зачем?
…«Форсайтов» она дочитает все равно, мать не всерьез выступает, а просто боится, что вот-вот Сержант явится. Когда его подолгу нет, она другая, но все равно зачем-то кидается его защищать. Не только с ней – со всеми: с Ксенией, с бабой Натой, с подругой Олей, хотя видно, что Оля ей нисколько не верит, однако кивает и поддакивает. Как и все остальные, включая родственников. Все сочувствуют, вздыхают, но мать все равно защищает «Вовку».
Зачем, зачем только она жалуется?
А что, если… А если это любовь? Не та, что в любимом Томкином фильме, и не та, что у Томки с Гошей, но… может, у взрослых так всегда, и как раз это и есть настоящая любовь, когда мать ждет, что он явится, а потом… Как тогда: Олька притворялась, что спит, нечаянно уснула и проспала, а утром радовалась: обошлось. Коробка с зубным порошком была почему-то забрызгана томатной пастой, она пробовала стереть, но то, что она приняла за томатную пасту, присохло и не сходило. Раковину мать помыла, но кляксы остались на стенке и на полотенцах, даже на Лешкином, с вышитым утенком.
И это – любовь?..
У Форсайтов все намного проще. Молодой Джолион ушел от жены, хоть они почему-то не развелись, и жил спокойно, писал акварели. Ирэн тоже не развелась, что было совсем уже непонятно: ведь полюбила архитектора, а мужа терпеть не могла; он вообще не пил, между прочим. Зато Монтегью не только пил, но и деньги проигрывал, и вообще мерзавцем был, однако жена все ему прощала, вот это было самое непостижимое.

***
…Присуха так часто перечитывал «Сагу о Форсайтах», целиком или отрывками, что сам себе напоминал героя известного романа, который всю жизнь с наслаждением читал «Робинзона Крузо», зачитывал до дыр и получал в подарок от хозяйки новый экземпляр.
У него в рукописи есть глава «Пиратско-авантюрное начало Босини – тяга к форсайтизму», которая могла бы вызвать агрессивные нападки. Дескать, любовь сильнее условностей, и нельзя подходить к художнику Босини с теми же мерками, что и к филистеру Сомсу. Мол, Сомс – собственник, стяжатель и ничего не видит, кроме своей выгоды. Сомс отлично знал, что суд встанет на его сторону, как знал и то, что у нищего архитектора нет тех четырехсот фунтов, из-за которых Сомс затеял процесс (кстати, сколько это, по тем временам, четыреста фунтов?..). И никому не приходило в голову, что дело не в деньгах – Сомс затевает процесс в попытке погасить скандал, разгорающийся вокруг жены, переключить внимание на архитектора, который позволил себе превысить смету. Сомса судят по самой суровой шкале, клеймя в нем собственническое начало, словно речь идет о Гарпагоне, и отказывая в других человеческих свойствах, в том числе в способности любить. А ведь он страстно любит! Любит, не будучи любимым, что намного труднее, чем при взаимной любви. При этом все студентки очень симпатизируют Айрин и Босини.
Нет, позвольте… Присуха даже остановился. Четыреста фунтов во времена расцвета Форсайтов – это очень серьезные деньги! Позвольте, ведь Айрин до замужества получала, по завещанию отца, пятьдесят фунтов в год – в год! Курс фунта стерлингов можно найти в «Известиях», это не хитрость; намного сложнее – и тем интереснее – выяснить, чему соответствовала эта сумма тогда, в 1886 году.

***
Она привезла с собой несколько книг, но снова читала «Сагу».
Удивительная это была книга. «Сага» потеснила даже «Отверженных» и любимого «Давида Копперфильда». В этой книге можно было жить, что она и делала. Поэтому, наверное, дочитав в первый раз, Олька перевела дух, обвела комнату пустым взглядом и… снова открыла начало. Так гость возвращается и открывает дверь дома, из которого только что вышел, но обнаружил, что впопыхах забыл шапку. Его встречают и радостно тормошат: хорошо, что вернулся, побудь еще! Вот, кстати, и чай горячий. И кажется человеку, что это сейчас самое важное – выпить чаю, поговорить, посидеть здесь подольше; а улица – куда она денется, эта холодная улица! Как и шапка, которую вовсе не забыл, оказывается, а попросту затолкал в рукав пальто, и если уши вдруг вспыхнут, то не из-за шапки, конечно, а от горячего чая.
В этой книге Олька была у себя дома, каким был для нее дом до появления в их жизни Сержанта. Дом ее детства ничем не напоминал роскошные гостиные Форсайтов, с дворецкими и горничными, с обязательными переодеваниями к обеду, где дамы сидели за столом в декольтированных платьях. Нет, ее дом был совсем другим, да и не домом вовсе, а обыкновенной квартирой, где, кроме нее и бабушки Иры, жили прадед с прабабкой, Максимыч и Матрена, и семья пропавшего на фронте бабушкиного брата. На всех – две просторные комнаты и кухня, казавшаяся огромной, потому что Олька ездила по ней на трехколесном велосипеде, стараясь не попасться под ноги бабушке Матрене. «Ос-споди, что за ребенок такой, – ворчала она, – ступай с глаз, пока я тебя не обварила!» – и отправляла правнучку, которую тогда все звали веселым именем «Лелька», в комнату, подсластив ссылку свежей и хрусткой капустной кочерыжкой. Дом, где перед иконами горели лампадки, на кухне пахло керосином и подспудно зреющим скандалом, но всегда хватало главного лакомства: жареной картошки и книжек, – тот дом ничем не напоминал дома Форсайтов, кроме разве что чая, который неизменно пили как Форсайты, так и Ивановы. Когда Олька читала об очередном чаепитии, она видела Максимыча, протягивающего жене свою любимую чашку, чтобы она привычным за пятьдесят с лишним лет движением поднесла чашку к самовару и повернула блестящий краник; потом налила бы себе в тонкий стакан, вдетый в ажурный серебряный подстаканник. Оба всегда пили вприкуску, обмениваясь привычными жалобами, что сейчас хорошего рафинаду «днем с огнем», и вздыхая – о рафинаде и о многом другом.
Нищие старики, Ивановы не только не были похожи на Форсайтов – они были их полной противоположностью. Как не были похожи бабушка, тетя Тоня, дядя Мотя и покойный крестный ни на кого из Форсайтов следующего поколения. Отчего же, читая о приеме у Тимоти, Олька видела столовую крестных и твердо знала, что все три тетки – Энн, Джули и Эстер принимали гостей именно здесь? И тетя Джули, нелепая и трогательная, никогда не казалась ее смешной, ведь только Джули по-настоящему огорчилась, увидев брата, старого Джолиона, и безошибочно почувствовав главное; вот… Она быстро пролистала страницы: «…тетя Джули остановилась у окна и сквозь щелку между кисейными занавесками, плотно задернутыми, чтобы с улицы ничего не было видно, стала смотреть на луну… И, стоя там в розовом чепчике, обрамлявшем ее круглое, печально сморщившееся лицо, она проливала слезы и думала о “бедном Джолионе” – старом, одиноком, и о том, что она могла бы помочь ему и он привязался бы к ней и любил бы ее так, как никто не любил после… после смерти бедного Септимуса».
Точно так же стояла тетя Тоня, неподвижно и долго стояла у окна столовой, когда умерла бабушка Матрена, и потом, совсем недавно, в январе, после похорон дяди Феди. Никакого чепчика, и лицо у нее не круглое и не морщинистое, но слезы, но слезы – о живых и умерших… Читая, Олька словно смотрела с улицы на окна и видела сразу обеих: сморщенную английскую старушку, плачущую о брате, да, но едва ли не больше о своем давнем и безнадежном одиночестве и никому-не-нужности; и крестную – подтянутую, со строгим лицом, бледным и припухшим от слез.
Это было одно и то же окно.
Читая о гениально выдуманных Форсайтах, Олька думала о совершенно реальных Ивановых, и когда Форсайты хоронили своих родных, она видела знакомое кладбище, потому что хорошо помнила смерть прадеда и прабабки, как помнила свою детскую веру в то, что они обязательно воскреснут.
Не воскресли; а теперь умер дядя Федя.
Нарядный и веселый дом крестных, где проходили шумные и многолюдные праздники, изменился – перестал быть праздничным. Разве не то же самое произошло, когда умерла тетя Энн – ушел из жизни только один Форсайт (старший, да, но не самый главный), однако унес с собой что-то очень важное для всех?..
Даже Босини, наиболее чужой Форсайтам человек, дикий и дерзкий (не зря его прозвали «пиратом») – неожиданно воплотился в незнакомом худеньком мальчике, который давно уже не возится с мокрым песком на пляже в своих выгоревших сатиновых трусах, а тоже торчит за партой в какой-то школе. Этот «Босини» не только позволил ей поучаствовать в своем дворце – он сделал понятным Босини настоящего, который не останавливался ни перед чем, потому что строил не просто дом по заказу, а дом для Ирэн, дворец для любимой.

***
Карлушка просто сгреб в охапку брошенные впопыхах блузки, чулки, платья, пахнувшие Настиными духами, и понес в другую комнату, споткнувшись о брошенные у порога туфли. Потом кругами ходил по комнате, вот так же бесцельно касаясь то спинки стула, то фотографии на стене; выровнял книги на полке. Взгляд скользнул по знакомым корешкам и выхватил «Сагу о Форсайтах». Вот и снотворное, подумал он и снял книгу с полки.
И пока не дочитал, назад не поставил. Возил с собой на работу, читал в троллейбусе и с сожалением закрывал, едва успев выскочить на своей остановке. Никаких унылых чаепитий, отпугнувших его в первый раз, не заметил. Откуда-то пришли на ум слова: эффект присутствия, и он обрадовался, как точно они описывали его ощущение. Далекие книжные Форсайты, с частицей неизбежного английского абсурда, оказались более понятны, чем соседи по квартире – все, кроме одного. Вернее, одной: обаятельной Ирэн, которая единственная из всех осталась загадкой. Впрочем, она была загадкой и для собственного мужа. Разгадка пришла к Карлу, когда «Сага» была дочитана, но эффект присутствия сохранялся, и он с удовольствием вспоминал отдельные моменты даже сидя на работе.
От одного такого момента его отвлекла начальница копировального бюро. Она принесла новенькую кальку с его вычерченной схемой и журнал, в котором Карл должен был расписаться. Точеная – иначе не скажешь – рука с овальным перламутровым ногтем любезно указала строчку, где следовало поставить подпись, вторая точеная рука захлопнула журнал, после чего обладательница точеных рук поблагодарила его с улыбкой и отошла, деликатно постукивая каблуками.
«Какая женщина! – донесся сзади чей-то восхищенный голос, когда дверь закрылась. – Хоть в витрину ставь!»
Ирэн!..
Нельзя разгадать обаяние манекена – у манекена его нет, вот как у этой куклы с точеными руками, начальницы копирбюро, как нет его у Ирэн. Манекен служит наглядным пособием по моде, украшает витрину, чтобы прохожие поворачивались к нему. Головы всех Форсайтов тоже поворачивались к Ирэн, ею любовались, о ней говорили, в нее влюблялись, хотя разве можно влюбиться в манекен?
Я несправедлив, твердил себе Карл, ведь влюблен же Босини! Влюблен, глубоко и безнадежно, Сомс, и не может избавиться от чар этой женщины. Это для меня она манекен, пусть двигающийся и говорящий, живая статуя, – другие находят в ней обаяние. И рядом – ее муж, который не вызывает симпатии, ибо меньше всего стремится к этому: человек дела, воплощенное достоинство – и никаких эмоций на поверхности, только глубоко внутри. Не случайно, наверное, именно Сомс отправляется куда-то в английскую провинцию – Карлушка сразу забыл название – на поиски самого первого Форсайта, где встречает еще одного Форсайта, фермера. Это абсурд и вместе с тем глубоко логичная закономерность, итог поиска иголки в стоге сена: достаточно знать, что иголка находится именно там.

***
Словосочетания «шестьдесят лет» Дмитрий Иванович не пугался: шестьдесят так шестьдесят. Сомс прожил семьдесят и был готов жить дальше. С каким мастерством описаны его последние шаги в жизни! Главное достоинство – это отсутствие мысли о смерти, о собственной смерти. Нет ни страха перед нею, ни ее предчувствия. И вместе с тем Сомс торопится сделать то, что – он знает – никто, кроме него, никогда не сделает. Ибо поиск «Большого Форсайта» – итоговый поступок его жизни. Что его подгоняет? Ведь впереди, он уверен, времени более чем достаточно. Тем не менее, он скрупулезно приводит в порядок все дела, связанные с завещанием и наследством: спешит. Всю свою жизнь человек долга, он его выполняет – и вовремя. Что бы сказал, интересно, старый Джолион, если бы мог видеть, как Сомс, этот «собственник», гибнет, спасая картины?
Не свои – принадлежащие Англии, по его завещанию.
Англии, которой он так предан.
Англии, воздух, трава и вода которой для него бесконечно дороги.
Что бы сказал он сам, случись ему услышать слово «патриот» в свой адрес? «Rubbish», наверное; «вздор». Только никто этого слова не произнес.
Глава, посвященная Сомсу и Англии, у Присухи называлась «Соль земли».

@темы: Книги, Цитаты

URL
Комментарии
2015-01-06 в 13:56 

Мадоши
Священный склисс // Бедуины любят пустыню
очень здорово ) прочесть, что ли ))) и то и другое )

2015-01-06 в 16:23 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
*задумчиво* Я, конечно, давно не перечитывала Сагу, но что-то рассуждения авторки от разных лиц пугающе сводятся к одному: "во что бы то ни стало доказать, что Ирэн плохая, а Сомс - хороший". Притом тот самый социальный аспект выбрасывается в трубу)
Это не самый плохой рефлекс, пытаться встать не защиту того, кого все традиционно гнобят, но делать это методом гнобления кого-то другого - уже рефлекс не лучший)

2015-01-06 в 18:52 

Княгиня Ольга
Tenar,
Спасибо, действительно интересно. )) В свое время Сагу прочесть не смогла (не пошло), но вот сериал понравился очень. Правда, сылшала мнение, что он сильно не дотягивает. :upset:
пытаться встать не защиту того, кого все традиционно гнобят,
Когда смотрела сериал, Ирэн тоже жалела, но вот потом... :-( Ведь ей достался не самый плохой муж, любви не возникло - бывает, но ведь она его просто "гнобила" - а вот этого я понять никак не могу.

2015-01-06 в 19:10 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
Княгиня Ольга,
Ведь ей достался не самый плохой муж
и под "достался" мы сейчас, напоминаю, имеем в виду "сталкерил до тех пор, пока она не поняла, что избавится от него, только самоубившись или переехав в другую страну (и на второе нет денег, а ещё может не помочь), кстати, привет, социальный аспект положения женщины той эпохи")

Айрин его гнобила? э... я боюсь, она просто не располагала теми возможностями, чтобы даже близко подойти к этому понятию)

ну и я говорила о другом: традиционно критики осуждают Сомса, и именно против этого восстаёт авторка книжки. но как она это делает? объявив Ирэн корнем всех зол. какая... до боли знакомая мелодия)

2015-01-06 в 19:56 

Tenar
Tykki, *задумчиво* Я бы, может, с тобой и подискутировала на эту тему, пообсуждала бы и "Сагу", и то, как в книге это подано, и чьи голоса "Сагу" обсуждают, но почему-то всё желание мне отбило слово"авторка" по отношению к автору, о котором ты понятия не имеешь. Такая предубежденность мышления не подает надежды на объективные размышления на тему (с учетом "социального аспекта", понятия красоты и проч. и проч.).

Княгиня Ольга, сериал понравился очень. Правда, сылшала мнение, что он сильно не дотягивает
А какой сериал? Есть два - один 67-го года, другой 2002-го. Тот, который старый, очень крут. Тот, который поновее, тоже весьма неплох, но вот Ирэн там действительно не дотягивает. Хотя как раз Сомс там потрясный (Дэмиан Льюис!). :)

Мадоши, прочти, прочти! Катишонок просто открытие года у меня. Она и Минкина-Тайчер. :) Ну, а Голсуорси - это Голсуорси. :) Будет тема подискутировать. :) Я как-то целый форум видела, на котором рубились сторонники Ирэн и Сомса. :)

URL
2015-01-06 в 20:36 

Филифьонка в ожидании
бульканье с кацудна
Очень люблю "Сагу", первый раз прочитала лет в 14, с тех пор перечитывала раза 4, не меньше, и самое интересное, что каждый раз герои и ситуации воспринимались по-разному ))) Очень интересно было почитать размышления героев книги, спасибо за цитаты!

Кстати, "Жили-были старик со старухой" я прочитала, понравилось очень, хотя не скажу, что прямо 100% на душу легло.

2015-01-06 в 21:03 

Княгиня Ольга
Tykki,
Я могла не совсем верно выразиться. :shuffle2: Просто насколько я понимаю, все же ее с ножом у горла к браку не принуждали, поэтому практически демонстативные ее вспышки брезгливости (при его прикосновениях и т.д.) ничем хорошим для его психими закончиться не могли. Он ее по-настоящему любил и понимать, что дорогой человек тебя просто не выносит... Мне его жаль.
Tenar,
2002, более раниий подумываю посмотреть.

2015-01-06 в 22:06 

Tenar
Филифьонка в ожидании, с тех пор перечитывала раза 4, не меньше, и самое интересное, что каждый раз герои и ситуации воспринимались по-разному
Да, у этой книги есть такое свойство. :)

Княгиня Ольга, вот кадры из версии 67-го (вообще-то он черно-белый, откуда в цвете - не знаю).
Ирэн и молодой Джолион:

Флер:

URL
2015-01-06 в 23:26 

Княгиня Ольга
Tenar,
Спасибо, нужно будет ознакомиться на досуге. Теперь и книга думаю пойдет - после фильма представлять все легче. ))

2015-01-07 в 00:01 

Tykki
[Дважды два равно рыба.]
Tenar, о почему-то всё желание мне отбило слово"авторка" по отношению к автору, о котором ты понятия не имеешь. Такая предубежденность мышления не подает надежды на объективные размышления на тему (с учетом "социального аспекта", понятия красоты и проч. и проч.).
ты о чём? оО
"авторка" - это "автор женского пола". используется мной для того, чтобы не дать стереть пол человека, сделавшего огромную работу - написавшего книгу, как у нас любят и с писательницами, и с учёными, и т.д.
н-да. вот так меня ещё не посылали.
спасибо за комплимент относительно моего мышления, очень приятно.
я просто боюсь представить, куда ты украиноговорящих знакомых посылаешь, у них-то суффикс "-ка" ещё и не туда применяется, там даже для учёных степеней женские формы можно услышать, ужас-то, наверное.
хм, и почему я вспоминаю один российский вуз, который пару месяцев назад запретил использование слова "студентка"...
но, согласна, заболталась.
*аккуратно отписалась от дискуссии и прикрыла за собой дверь*

Княгиня Ольга,
Просто насколько я понимаю, все же ее с ножом у горла к браку не принуждали, поэтому практически демонстативные ее вспышки брезгливости (при его прикосновениях и т.д.) ничем хорошим для его психими закончиться не могли. Он ее по-настоящему любил и понимать, что дорогой человек тебя просто не выносит... Мне его жаль.
Принуждали.
Она пять раз в течение года отказывала. Я понимаю, что общество навязывает идею, что она просто играла в недотрогу, но допустите на секунду мысль - что она не хотела за него выходить.
А он её заставил, ведя себя как сталкер в течение года (и избавиться она от него не могла вообще никакими средствами; это сейчас в некоторых, и то далеко не во всех странах за такое поведение выписывают restraining order) и применив как рычаг давления в виде общественного мнения, которое транслировало ей, что ведёт она себя плохо и за такое наказывают остракизмом в лучшем случае.
И вспомните, что мы говорим об эпохе, когда у женщин вообще всё было плохо с возможностями, а у незамужних - хуже, чем плохо. То, что Ирэн не могла позволить себе уехать от нежеланного внимания во Францию (где богатый Сомс бы её нашёл) и не захотела бросаться в реку с моста, не делает её мерзавкой. Она этого всего вообще не просила.
Просто Сомс уверен, что она ему должна. А она на самом деле не должна ему ничего.
А, да, ещё она могла его потом отравить, но за это бы села на каторгу на 20 лет; вот если бы он её - то месяца бы на четыре.
И на этом, увы, наш разговор заканчивается, потому что, увы, я действительно отписываюсь.

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Pensieve

главная